Чехов — буддист

Букероносный Джордж Сондерс двадцать лет учился и учил писать как русские классики. Его новая книга — больше, чем учебник писательского мастерства.
Джордж Сондерс © Деймон Винтер для «Нью-Йорк Таймс»
«Ныряние в плёсе под дождём: четыре русских классика дают урок в искусстве письма, чтения и жизни» — так можно перевести заглавие свежей книги Джорджа Сондерса «A Swim in a Pond in the Rain: In Which Four Russians Give a Master Class on Writing, Reading, and Life». Сондерс — автор романа «Линкольн в бардо», удостоившегося Букеровской премии в 2017 году. Оказывается, он два десятка лет вёл в Сиракузском университете курс для начинающих писателей по короткой прозе русских классиков девятнадцатого века. Раз в год на семинар к Сондерсу попадали шесть избранных из числа шестисот-семисот (!) соискателей. «Ныряние в плёсе» — завораживающий отчёт о многолетних погружениях маститого автора и талантливых учеников в глубины обманчиво малой литературной формы.
«Ныряние в плёсе под дождём: четыре русских классика дают урок в искусстве письма, чтения и жизни» — так можно перевести заглавие свежей книги Джорджа Сондерса «A Swim in a Pond in the Rain: In Which Four Russians Give a Master Class on Writing, Reading, and Life». Сондерс — автор романа «Линкольн в бардо», удостоившегося Букеровской премии в 2017 году. Оказывается, он два десятка лет вёл в Сиракузском университете курс для начинающих писателей по короткой прозе русских классиков девятнадцатого века. Раз в год на семинар к Сондерсу попадали шесть избранных из числа шестисот-семисот (!) соискателей. «Ныряние в плёсе» — завораживающий отчёт о многолетних погружениях маститого автора и талантливых учеников в глубины обманчиво малой литературной формы.
Джордж Сондерс - Ныряние в плёсе под дождём - A Swim in a Pond in the Rain (обложка)
Обложки книги в исполнении издательств Random House (слева) и Bloomsbury Publishing
Обложки книги в исполнении издательств Random House и Bloomsbury Publishing
Формально книга представляет собой сборник рассказов, каждый из которых автор — нет, не разбирает по косточкам — лучше сказать, делает более прозрачным. «Антология» Сондерса включает в себя полные тексты английских переводов семи произведений:

«На подводе» Чехова (1897),
«Певцы» Тургенева (1852),
«Душечка» Чехова (1899),
«Хозяин и работник» Толстого (1895),
«Нос» Гоголя (1836),
«Крыжовник» Чехова (1898),
«Алёша Горшок» Толстого (1905).

Только не думай, будто комментарии Джорджа играют исключительно подчинённую роль. Да, буде такая надобность, можно выборочно прочесть главу об интересующем рассказе. Даже такое справочное прочтение наверняка оставит по себе благодарное чувство новой глубины. Однако самое ценное здесь именно авторское понимание того, как устроен хороший рассказ, как устроено восприятие читателя и — поскольку этим были озадачены умы русских классиков — как устроена жизнь. И для полноты понимания авторского видения стоит читать «сборник» последовательно и до конца.

В одном из интервью Джордж признаётся, что курс, который он взрастил на материале русского рассказа, плохо приживается на почве американской короткой прозы. Но, как по мне, изложенные им идеи не ограничены рамками национальной культуры, эпохи и жанра.

Идеи эти проникнуты хорошо узнаваемыми буддистскими мотивами.
Формально книга представляет собой сборник рассказов, каждый из которых автор — нет, не разбирает по косточкам — лучше сказать, делает более прозрачным. «Антология» Сондерса включает в себя полные тексты английских переводов семи произведений:

«На подводе» Чехова (1897),
«Певцы» Тургенева (1852),
«Душечка» Чехова (1899),
«Хозяин и работник» Толстого (1895),
«Нос» Гоголя (1836),
«Крыжовник» Чехова (1898),
«Алёша Горшок» Толстого (1905).

Только не думай, будто комментарии Джорджа играют исключительно подчинённую роль. Да, буде такая надобность, можно выборочно прочесть главу об интересующем рассказе. Даже такое справочное прочтение наверняка оставит по себе благодарное чувство новой глубины. Однако самое ценное здесь именно авторское понимание того, как устроен хороший рассказ, как устроено восприятие читателя и — поскольку этим были озадачены умы русских классиков — как устроена жизнь. И для полноты понимания авторского видения стоит читать «сборник» последовательно и до конца.

В одном из интервью Джордж признаётся, что курс, который он взрастил на материале русского рассказа, плохо приживается на почве американской короткой прозы. Но, как по мне, изложенные им идеи не ограничены рамками национальной культуры, эпохи и жанра.

Идеи эти проникнуты хорошо узнаваемыми буддистскими мотивами.
© Redux Pictures / ANP
Практикующий буддист, Сондерс смотрит на труд писателя и на работу читателя как на особую практику, которая позволяет культивировать лучшие качества сознания.
Практикующий буддист, Сондерс смотрит на труд писателя и на работу читателя как на особую практику, которая позволяет культивировать лучшие качества сознания.
Изучать то, как мы читаем, — значит, изучать то, как работает ум: как он оценивает правдоподобность высказывания, как откликается на другой (авторский) ум через пространство и время.
Изучать то, как мы читаем, — значит, изучать то, как работает ум: как он оценивает правдоподобность высказывания, как откликается на другой (авторский) ум через пространство и время.
Читать дальше
В части, следующей за разбором Тургеневских «Певцов», Джордж предлагает взглянуть не на гранённый алмаз готового рассказа, а на сам процесс «огранки» текста. Излюбленный метод самого Джорджа — многократная редактура. Смысл повторного переписывания он объясняет при помощи аллегории. Представь, что тебе дали квартиру, полностью обставленную и декорированную без твоего участия. Теперь, допустим, тебе разрешили обустроить её по своему вкусу, но отвели на это один единственный день. В конце дня квартира будет больше отражать твою индивидуальность. Больше, но не вполне. По Сондерсу, жилище будет отражать лишь одну из возможных личностей, которыми ты являешься (only one of the many possible people that you are). Теперь представь другой сценарий: тебе дали возможность в течение двух лет убирать по одному предмету в день, заменяя его равноценным предметом по твоему вкусу. По прошествии двух лет обстановка будет вмещать в себя непредсказуемо разнообразный спектр «тебя»: ты счастливая, ты ворчливая, ты хмурая, ты восторженная, ты расфокусированная, ты собранная и так далее. То же и редактура — шанс для авторской интуиции находить себе выражение снова и снова.
В части, следующей за разбором Тургеневских «Певцов», Джордж предлагает взглянуть не на гранённый алмаз готового рассказа, а на сам процесс «огранки» текста. Излюбленный метод самого Джорджа — многократная редактура. Смысл повторного переписывания он объясняет при помощи аллегории. Представь, что тебе дали квартиру, полностью обставленную и декорированную без твоего участия. Теперь, допустим, тебе разрешили обустроить её по своему вкусу, но отвели на это один единственный день. В конце дня квартира будет больше отражать твою индивидуальность. Больше, но не вполне. По Сондерсу, жилище будет отражать лишь одну из возможных личностей, которыми ты являешься (only one of the many possible people that you are). Теперь представь другой сценарий: тебе дали возможность в течение двух лет убирать по одному предмету в день, заменяя его равноценным предметом по твоему вкусу. По прошествии двух лет обстановка будет вмещать в себя непредсказуемо разнообразный спектр «тебя»: ты счастливая, ты ворчливая, ты хмурая, ты восторженная, ты расфокусированная, ты собранная и так далее. То же и редактура — шанс для авторской интуиции находить себе выражение снова и снова.
Интересно то, что такой способ редактирования (раз за разом улучшать фразу, руководствуясь собственным вкусом) приводит к непреднамеренным эффектам, которые можно охарактеризовать как «морально-этические».

Если я напишу «Боб был сволочью» и, почувствовав, что фразе недостаёт конкретики, заменю её на «Боб в нетерпении рявкнул на бариста», а затем в поисках ещё большей конкретизации спрошу себя, почему Боб мог так поступить, и дострою фразу до «Боб в нетерпении рявкнул на девушку-бариста, напомнившую ему об умершей жене», после чего возьму паузу, чтобы в результате добавить «по которой он так токовал, особенно теперь, в Рождество» — в процессе Боб трансформируется из «законченной сволочи» в «скорбящего вдовца, который настолько раздавлен горем, что позволяет себе грубость в отношении молодой особы, с которой в обычной ситуации был бы мил». Боб возник как карикатура, на которую мне было бы легко навешать презрение, так чтобы мы с моим читателем были единодушны, глядя на Боба свысока, но теперь он оказался ближе к «нам, только в другой жизни».

Можно сказать, что текст стал «более чутким по отношению к Бобу». Но это случилось не потому, что я пытался быть добрым малым. Это случилось потому, что я был не удовлетворён фразой «Боб был сволочью» и стремился улучшить её.

Однако автор фразы «Боб в нетерпении рявкнул на девушку-бариста, напомнившую ему об умершей жене, Мари, по которой он так тосковал, особенно теперь, в Рождество, её любимое время в году» почему-то кажется лучшим человеком, нежели автор фразы «Боб был сволочью».

Я всё время с этим сталкиваюсь. Человек, каковым я предстаю через свои истории, нравится мне больше, чем реальный я. Этот человек глубокомысленней, остроумней, терпимей, забавней — его взгляд на жизнь мудрее.
Интересно то, что такой способ редактирования (раз за разом улучшать фразу, руководствуясь собственным вкусом) приводит к непреднамеренным эффектам, которые можно охарактеризовать как «морально-этические».

Если я напишу «Боб был сволочью» и, почувствовав, что фразе недостаёт конкретики, заменю её на «Боб в нетерпении рявкнул на бариста», а затем в поисках ещё большей конкретизации спрошу себя, почему Боб мог так поступить, и дострою фразу до «Боб в нетерпении рявкнул на девушку-бариста, напомнившую ему об умершей жене», после чего возьму паузу, чтобы в результате добавить «по которой он так токовал, особенно теперь, в Рождество» — в процессе Боб трансформируется из «законченной сволочи» в «скорбящего вдовца, который настолько раздавлен горем, что позволяет себе грубость в отношении молодой особы, с которой в обычной ситуации был бы мил». Боб возник как карикатура, на которую мне было бы легко навешать презрение, так чтобы мы с моим читателем были единодушны, глядя на Боба свысока, но теперь он оказался ближе к «нам, только в другой жизни».

Можно сказать, что текст стал «более чутким по отношению к Бобу». Но это случилось не потому, что я пытался быть добрым малым. Это случилось потому, что я был не удовлетворён фразой «Боб был сволочью» и стремился улучшить её.

Однако автор фразы «Боб в нетерпении рявкнул на девушку-бариста, напомнившую ему об умершей жене, Мари, по которой он так тосковал, особенно теперь, в Рождество, её любимое время в году» почему-то кажется лучшим человеком, нежели автор фразы «Боб был сволочью».

Я всё время с этим сталкиваюсь. Человек, каковым я предстаю через свои истории, нравится мне больше, чем реальный я. Этот человек глубокомысленней, остроумней, терпимей, забавней — его взгляд на жизнь мудрее.
К мысли о том, как текст создаёт автора, пока автор создаёт текст, Джордж возвращается в связи с творчеством Льва Толстого. Только теперь она приобретает трагическое звучание: хороший автор — не обязательно хороший человек.
К мысли о том, как текст создаёт автора, пока автор создаёт текст, Джордж возвращается в связи с творчеством Льва Толстого. Только теперь она приобретает трагическое звучание: хороший автор — не обязательно хороший человек.
Что ж, писатель, конечно, не есть личность. Писатель — это версия личности, создающая модель мира, который может казаться рекламой определённых добродетелей — добродетелей, воплощать которые в жизни ему может быть не под силу.
Что ж, писатель, конечно, не есть личность. Писатель — это версия личности, создающая модель мира, который может казаться рекламой определённых добродетелей — добродетелей, воплощать которые в жизни ему может быть не под силу.
Фрагмент черновика романа «Линкольн в бардо» с пометками автора
Фрагмент черновика романа «Линкольн в бардо» с финальными правками автора
«Хозяин и работник» Льва Николаевича — самый мощный рассказ в подборке. Джордж говорит, что на его студентов, несколько умеривших пыл к середине курса, эта вещь неизменно производит бодрящее действие. Подробно анализируя «технику» Толстого, Джордж посвящает нас во второй — наряду с навыком многократной редактуры — секрет писательского мастерства.
«Хозяин и работник» Льва Николаевича — самый мощный рассказ в подборке. Джордж говорит, что на его студентов, несколько умеривших пыл к середине курса, эта вещь неизменно производит бодрящее действие. Подробно анализируя «технику» Толстого, Джордж посвящает нас во второй — наряду с навыком многократной редактуры — секрет писательского мастерства.
Я работал со столькими дико талантливыми молодыми писателями на протяжении стольких лет, что чувствую себя в праве утверждать: существуют две вещи, отличающие писателей, которых будут публиковать, от тех, которых не будут.

Первое — решимость переписывать.

Второе — мера, в которой писатель научился создавать причинно-следственную связь.

<…>

Причинно-следственная связь для писателя — то же, что мелодия для сочинителя песен: суперсила, в которой для аудитории сосредоточена вся мощь произведения; нужда, побудившая публику явиться; самое труднодостижимое; то, в чём подкованный ремесленник не дотягивает до выдающегося мастера.
Я работал со столькими дико талантливыми молодыми писателями на протяжении стольких лет, что чувствую себя в праве утверждать: существуют две вещи, отличающие писателей, которых будут публиковать, от тех, которых не будут.

Первое — решимость переписывать.

Второе — мера, в которой писатель научился создавать причинно-следственную связь.

<…>

Причинно-следственная связь для писателя — то же, что мелодия для сочинителя песен: суперсила, в которой для аудитории сосредоточена вся мощь произведения; нужда, побудившая публику явиться; самое труднодостижимое; то, в чём подкованный ремесленник не дотягивает до выдающегося мастера.
Джордж иллюстрирует мастерство Толтого, разбирая цепочку событий второй части рассказа. Пересказываю близко к оригиналу.

Задача: сделать так, чтобы герои — хозяин Василий Андреич и работник Никита — покинув имение, заблудились в первый раз. Воображаемый слабый писатель мог бы уложиться в такой план: (1) отправившись из имения, они проезжают какие-то места, обсуждая всякое; (2) доезжают до развилки, и по неведомой (не указанной автором) причине Василий Андреич выбирает прямую дорогу; (3) Никита ни с того ни с сего засыпает, и (4) они почему-то теряются.

Эта гипотетическая слабая версия воспринимается как последовательность несвязанных событий. Ничто ни на что не влияет. Что-то… случается. Но почему — неизвестно. Исход отрывка («они заблудились») не имеет отношения к предшествующим действиям. Герои просто заблудились, без причины, и смысла в этом никакого. Василий Андреич и Никита не становятся более осязаемыми, характеры их не обретают новых черт, образы остаются плоскими. Они ничего не решают, ни на что не реагируют.

Иначе у Толстого: (1) по выезде из дома хозяин сначала подтрунивает над работником, задевая Никиту за живое, потом начинает подбивать его на невыгодную сделку — разговор досаждает Никите. (2) Они доезжают до развилки, Василий Андреич спрашивает мнения Никиты, получает очевидно разумный совет, но вопреки ему решает действовать по-своему. Никита не возражает, лишь безропотно отвечает: «Воля ваша». (3) Никита засыпает, его дремота читается как реакция на события (1) и (2): униженный, а затем проигнорированный он выходит из игры. (4) Хозяин предоставленный самому себе теряет дорогу.
Джордж иллюстрирует мастерство Толтого, разбирая цепочку событий второй части рассказа. Пересказываю близко к оригиналу.

Задача: сделать так, чтобы герои — хозяин Василий Андреич и работник Никита — покинув имение, заблудились в первый раз. Воображаемый слабый писатель мог бы уложиться в такой план: (1) отправившись из имения, они проезжают какие-то места, обсуждая всякое; (2) доезжают до развилки, и по неведомой (не указанной автором) причине Василий Андреич выбирает прямую дорогу; (3) Никита ни с того ни с сего засыпает, и (4) они почему-то теряются.

Эта гипотетическая слабая версия воспринимается как последовательность несвязанных событий. Ничто ни на что не влияет. Что-то… случается. Но почему — неизвестно. Исход отрывка («они заблудились») не имеет отношения к предшествующим действиям. Герои просто заблудились, без причины, и смысла в этом никакого. Василий Андреич и Никита не становятся более осязаемыми, характеры их не обретают новых черт, образы остаются плоскими. Они ничего не решают, ни на что не реагируют.

Иначе у Толстого: (1) по выезде из дома хозяин сначала подтрунивает над работником, задевая Никиту за живое, потом начинает подбивать его на невыгодную сделку — разговор досаждает Никите. (2) Они доезжают до развилки, Василий Андреич спрашивает мнения Никиты, получает очевидно разумный совет, но вопреки ему решает действовать по-своему. Никита не возражает, лишь безропотно отвечает: «Воля ваша». (3) Никита засыпает, его дремота читается как реакция на события (1) и (2): униженный, а затем проигнорированный он выходит из игры. (4) Хозяин предоставленный самому себе теряет дорогу.
Забавно: раскрой секрет фокуса, и магия исчезнет, раскрой смысл художественного текста — и он только усилит своё очарование. Подумалось в связи с тем, как Джордж анализирует главную интригу «Хозяина и работника». Она состоит вовсе не в том, спасутся ли заплутавшие, но в том, «изменится ли Василий Андреич, а в более общем смысле — может ли измениться сволочь». Суть нетривиального, а потому убедительного, преображения хозяина не в замене старого характера на новый, а в его переориентации: «нравственная трансформация, если таковая происходит, происходит не путём полной перестройки негодяя или замены его обычной энергии на некую новую чистую энергию, но путём перенаправления его (той же прежней) энергии». Извлекая эту идею из текста рассказа, Джордж завершает его интерпретацию отчётливо буддистским размышлением.
Забавно: раскрой секрет фокуса, и магия исчезнет, раскрой смысл художественного текста — и он только усилит своё очарование. Подумалось в связи с тем, как Джордж анализирует главную интригу «Хозяина и работника». Она состоит вовсе не в том, спасутся ли заплутавшие, но в том, «изменится ли Василий Андреич, а в более общем смысле — может ли измениться сволочь». Суть нетривиального, а потому убедительного, преображения хозяина не в замене старого характера на новый, а в его переориентации: «нравственная трансформация, если таковая происходит, происходит не путём полной перестройки негодяя или замены его обычной энергии на некую новую чистую энергию, но путём перенаправления его (той же прежней) энергии». Извлекая эту идею из текста рассказа, Джордж завершает его интерпретацию отчётливо буддистским размышлением.
Что заставляло Василия быть таким подлым всю свою жизнь? (Что сейчас заставляет быть подленькими нас?) На самом деле он не был подлым, как доказывает его кончина. Он был бездонным. Ему бала доступна любовь столь же великая, что и любому из почитаемых нами духовных богатырей. Почему он проживал свою жизнь в этой удушливой провинции своекорыстия? И что заставило его наконец вырваться оттуда? Что ж, это была истина. Он осознал, что его представление о себе самом было ложным. Его представление, будто он является самим собой, было ложным. Все те годы он был лишь частью себя. Он создал эту часть, непрестанно трудясь над ней и оберегая, всеми своими помыслами и гордостью и жаждой успеха, которые надёжно отгораживали его, Василия, от всех и вся. Когда же этот бастион пал, тот, кто остался невредим, осознал заблуждение и соединился (воссоединился) со всеобщим Не-Василием.

Будь мы в силах пустить процесс вспять — вернуть его к жизни, отогреть его тело, растопить снежные заносы, сделать так, чтобы он забыл всё, что постиг в ту ночь, — вот что мы смогли бы наблюдать — ум, постепенно принимающий цепочку ложных суждений: «Ты существуешь отдельно» и «Ты — центр», и «Правда твоя», и «Ступай и докажи, что ты лучше, что ты лучше всех».
Что заставляло Василия быть таким подлым всю свою жизнь? (Что сейчас заставляет быть подленькими нас?) На самом деле он не был подлым, как доказывает его кончина. Он был бездонным. Ему бала доступна любовь столь же великая, что и любому из почитаемых нами духовных богатырей. Почему он проживал свою жизнь в этой удушливой провинции своекорыстия? И что заставило его наконец вырваться оттуда? Что ж, это была истина. Он осознал, что его представление о себе самом было ложным. Его представление, будто он является самим собой, было ложным. Все те годы он был лишь частью себя. Он создал эту часть, непрестанно трудясь над ней и оберегая, всеми своими помыслами и гордостью и жаждой успеха, которые надёжно отгораживали его, Василия, от всех и вся. Когда же этот бастион пал, тот, кто остался невредим, осознал заблуждение и соединился (воссоединился) со всеобщим Не-Василием.

Будь мы в силах пустить процесс вспять — вернуть его к жизни, отогреть его тело, растопить снежные заносы, сделать так, чтобы он забыл всё, что постиг в ту ночь, — вот что мы смогли бы наблюдать — ум, постепенно принимающий цепочку ложных суждений: «Ты существуешь отдельно» и «Ты — центр», и «Правда твоя», и «Ступай и докажи, что ты лучше, что ты лучше всех».
Скетч Ребекки Фишов с конспектом лекции Сондерса о творчестве Гоголя
Скетч Ребекки Фишов (Rebecca Fishow) с конспектом лекции Сондерса о творчестве Гоголя
Гоголевский «Нос» — прекрасный повод для Джорджа порассуждать на самую что ни на есть буддистскую тему: отношение сознания и реальности. И о языке, которым это отношение опосредовано.

Проза Гоголя, развивая народный жанр сказа, сметает с пьедестала якобы беспристрастного, объективного, всеведущего рассказчика от третьего лица.
Гоголевский «Нос» — прекрасный повод для Джорджа порассуждать на самую что ни на есть буддистскую тему: отношение сознания и реальности. И о языке, которым это отношение опосредовано.

Проза Гоголя, развивая народный жанр сказа, сметает с пьедестала якобы беспристрастного, объективного, всеведущего рассказчика от третьего лица.
<…> Каждую историю кто-то рассказывает, и, поскольку у каждого своя точка зрения, любая история искажена повествованием (рассказана субъективно).

Раз уж всякое повествование суть перевирание, говорит Гоголь, давайте же перевирать в своё удовольствие."

Это словно литературная версия теории относительности: никакого фиксированного, объективного, «правильного» ракурса не существует; неустойчивый рассказчик вещает голосом, который ему непослушен, о действиях сборища ненадежных персонажей.

Иначе говоря, как в жизни.
<…> Каждую историю кто-то рассказывает, и, поскольку у каждого своя точка зрения, любая история искажена повествованием (рассказана субъективно).

Раз уж всякое повествование суть перевирание, говорит Гоголь, давайте же перевирать в своё удовольствие."

Это словно литературная версия теории относительности: никакого фиксированного, объективного, «правильного» ракурса не существует; неустойчивый рассказчик вещает голосом, который ему непослушен, о действиях сборища ненадежных персонажей.

Иначе говоря, как в жизни.
Причина субъективных искажений — хаотичный человеческий ум. И если бы дело ограничивалось несовершенством восприятия! Неверно понятый сигнал влечёт за собой неадекватную реакцию.
Причина субъективных искажений — хаотичный человеческий ум. И если бы дело ограничивалось несовершенством восприятия! Неверно понятый сигнал влечёт за собой неадекватную реакцию.
Нет мира, кроме того, который мы создаем в своих умах, и наклонности ума определяют образ мира, который мы видим.

<…>

Я мыслю — следовательно я ошибаюсь. В продолжении чего я говорю, и моё заблуждение сталкивается с кем-то другим, думающим ошибочно. Теперь нас двое думающих превратно, и, будучи людьми, мы не терпим мыслей без действий, совершив которые, мы усугубляем путаницу.

Если вам случалось недоумевать, как случалось мне, — «Почему мир таких приятных в целом людей такой долбанутый?» — Гоголь вам ответит: у каждого из нас в голове энергично крутится петля уникального «сказа», которому мы всецело доверяем; он — не «просто моё мнение», но «подлинное положение вещей, без дураков».

Вся драма жизни на Земле в одной формуле: сказо-головый человек № 1 выходит в свет, где встречает сказо-голового человека № 2. Оба, мысля себя центром мироздания и будучи о себе высокого мнения, тут же впадают в лёгкое недопонимание относительно всего. Они пытаются изъясняться друг с другом, но без особого успеха.
Нет мира, кроме того, который мы создаем в своих умах, и наклонности ума определяют образ мира, который мы видим.

<…>

Я мыслю — следовательно я ошибаюсь. В продолжении чего я говорю, и моё заблуждение сталкивается с кем-то другим, думающим ошибочно. Теперь нас двое думающих превратно, и, будучи людьми, мы не терпим мыслей без действий, совершив которые, мы усугубляем путаницу.

Если вам случалось недоумевать, как случалось мне, — «Почему мир таких приятных в целом людей такой долбанутый?» — Гоголь вам ответит: у каждого из нас в голове энергично крутится петля уникального «сказа», которому мы всецело доверяем; он — не «просто моё мнение», но «подлинное положение вещей, без дураков».

Вся драма жизни на Земле в одной формуле: сказо-головый человек № 1 выходит в свет, где встречает сказо-голового человека № 2. Оба, мысля себя центром мироздания и будучи о себе высокого мнения, тут же впадают в лёгкое недопонимание относительно всего. Они пытаются изъясняться друг с другом, но без особого успеха.
В той мере, в какой мышление обусловлено языком, трагедия взаимного недопонимания сводится к огрехам словоупотребления.
В той мере, в какой мышление обусловлено языком, трагедия взаимного недопонимания сводится к огрехам словоупотребления.
Язык — инструмент приближения к смыслам, который иногда раздувается от собственной значимости и обманывает нас, сознательно (кто-то намеренно играет словами, чтобы подтолкнуть нас к действию) или неосознанно (имея мысль, мы со всем простодушием подбираем слова, чтобы мысль наша выглядела правдивой, и упускаем из виду, что, будучи слишком горды собственной мыслью, мы драпируем тонкой тканью языка ложные посылы наших утверждений).
Язык — инструмент приближения к смыслам, который иногда раздувается от собственной значимости и обманывает нас, сознательно (кто-то намеренно играет словами, чтобы подтолкнуть нас к действию) или неосознанно (имея мысль, мы со всем простодушием подбираем слова, чтобы мысль наша выглядела правдивой, и упускаем из виду, что, будучи слишком горды собственной мыслью, мы драпируем тонкой тканью языка ложные посылы наших утверждений).
Ненадёжный человеческий ум — одна сторона экзистенциальной монеты. Вторая её сторона — хаос самой жизни, постоянно угрожающий хитиновому слою упорядоченного существования.
Ненадёжный человеческий ум — одна сторона экзистенциальной монеты. Вторая её сторона — хаос самой жизни, постоянно угрожающий хитиновому слою упорядоченного существования.
Некоторые истории показывают нам, как рациональность рушится под гнётом принуждения («Коламские рассказы» о лагерях ГУЛАГа, «Рассказ служанки» об антиутопическом торжестве мизогинии). «Нос» даёт понять, что рациональность уязвима в каждое мгновение, даже в самое обыденное мгновение. Но убаюканные преходящим блаженством стабильности, достатка, непомутнённого рассудка и крепкого здоровья, мы этого не замечаем.

Гоголя порой относят к абсурдистам, полагая, будто его творчество провозглашает мир лишённый смысла. А для меня Гоголь реалист наивысшей пробы, прозревающий сквозь обманчивую видимость подлинное положение вещей.
Некоторые истории показывают нам, как рациональность рушится под гнётом принуждения («Коламские рассказы» о лагерях ГУЛАГа, «Рассказ служанки» об антиутопическом торжестве мизогинии). «Нос» даёт понять, что рациональность уязвима в каждое мгновение, даже в самое обыденное мгновение. Но убаюканные преходящим блаженством стабильности, достатка, непомутнённого рассудка и крепкого здоровья, мы этого не замечаем.

Гоголя порой относят к абсурдистам, полагая, будто его творчество провозглашает мир лишённый смысла. А для меня Гоголь реалист наивысшей пробы, прозревающий сквозь обманчивую видимость подлинное положение вещей.
Джордж этого не проговаривает, но мысль напрашивается сама собой: творческий гений Чехова воплощает буддийскую добродетель безоценочного внимания.

Объясняя архитектурный план «Крыжовника», Джордж показывает, как Антон Павлович воспроизводит свойственную самой жизни неоднозначность. В сентенции Ивана — «Счастья нет и не должно его быть, а если в жизни есть смысл и цель, то смысл этот и цель вовсе не в нашем счастье, а в чем-то более разумном и великом. Делайте добро!» — может показаться, заключена идейная сердцевина рассказа. Не совсем, — уточняет Джордж, — эти слова затрагивают тему рассказа, но не исчерпывают её. Потому что «эта история написана не для того, чтобы сообщить нам, что думать о счастье; она написана, чтобы помочь нам думать о нём». Если сопоставить слова Ивана с его поведением, вникнуть в характеры других действующих лиц, поразмыслить над ролью неодушевленного персонажа погоды, обнаружишь, что у Чехова нет никаких окончательных суждений.
Джордж этого не проговаривает, но мысль напрашивается сама собой: творческий гений Чехова воплощает буддийскую добродетель безоценочного внимания.

Объясняя архитектурный план «Крыжовника», Джордж показывает, как Антон Павлович воспроизводит свойственную самой жизни неоднозначность. В сентенции Ивана — «Счастья нет и не должно его быть, а если в жизни есть смысл и цель, то смысл этот и цель вовсе не в нашем счастье, а в чем-то более разумном и великом. Делайте добро!» — может показаться, заключена идейная сердцевина рассказа. Не совсем, — уточняет Джордж, — эти слова затрагивают тему рассказа, но не исчерпывают её. Потому что «эта история написана не для того, чтобы сообщить нам, что думать о счастье; она написана, чтобы помочь нам думать о нём». Если сопоставить слова Ивана с его поведением, вникнуть в характеры других действующих лиц, поразмыслить над ролью неодушевленного персонажа погоды, обнаружишь, что у Чехова нет никаких окончательных суждений.
В логике истории на каждое утверждение можно ответить: «с другой стороны…» «Иван отвергает счастье; с другой стороны, он явно наслаждается купанием». «Алёхин живёт такой восхитительно умиротворенной и свободной от крайностей жизнью; с другой стороны он пачкает воду [купальни грязью от хронического] пренебрежения к себе». «Увлечённость Ивана эгоистична; с другой стороны, попытки Буркина то и дело одёргивать Ивана не могут не раздражать». «Пылать страстью к чему-то столь тривиальному, как крыжовник, нелепо; с другой стороны, брат Ивана хоть что-то любит, пусть даже это всего лишь сорт ягод, хотя, с другой другой стороны, Алёхин по крайней мере никого не довёл своей бережливостью до смерти». И так далее.
В логике истории на каждое утверждение можно ответить: «с другой стороны…» «Иван отвергает счастье; с другой стороны, он явно наслаждается купанием». «Алёхин живёт такой восхитительно умиротворенной и свободной от крайностей жизнью; с другой стороны он пачкает воду [купальни грязью от хронического] пренебрежения к себе». «Увлечённость Ивана эгоистична; с другой стороны, попытки Буркина то и дело одёргивать Ивана не могут не раздражать». «Пылать страстью к чему-то столь тривиальному, как крыжовник, нелепо; с другой стороны, брат Ивана хоть что-то любит, пусть даже это всего лишь сорт ягод, хотя, с другой другой стороны, Алёхин по крайней мере никого не довёл своей бережливостью до смерти». И так далее.
Эта чеховская отстранённость — не от растерянности. Она не следствие какого-то унылого релятивизма. Согласно Джорджу, она — выражение мужественной открытости миру.
Эта чеховская отстранённость — не от растерянности. Она не следствие какого-то унылого релятивизма. Согласно Джорджу, она — выражение мужественной открытости миру.
Быть живым — тяжело. Тревога перед лицом жизни заставляет нас желать определенности в суждении, уверенности, твёрдой позиции, окончательного решения. Устойчивая, жёсткая система убеждений сулит облегчение.

Куда как славно взять и заделаться яростным опровергателем счастья. Запретить себе всякое купание в прудах, хмуриться, случись повстречать Пелагею. Будь последовательным, и ничто никогда не собьёт тебя с толку. Можно продать купальный костюм и расхаживать, глядя на всё свысока.

Впрочем, не лучше ли раз и навсегда принять сторону безоговорочного счастья? Решиться и жить как пылкий поборник позитивной психологии, всегда в поисках праздника, танца, веселья и радости на максималках? Да только опомниться не успеешь, как превратишься в отвратного инстаграм-пижона — стоишь такой под водопадом, увешанный цветочной гирляндой, и возносишь хвалу Всевышнему, который благословил тебя этой расчудесной жизнью, как бы заслуженной тобой посредством безупречного образа мыслей.

Пока не вынесен вердикт, мы позволяем свидетельствам с разных сторон продолжать поступать. Чтение историй подобных «Крыжовнику» можно рассматривать как практику этой способности.
Быть живым — тяжело. Тревога перед лицом жизни заставляет нас желать определенности в суждении, уверенности, твёрдой позиции, окончательного решения. Устойчивая, жёсткая система убеждений сулит облегчение.

Куда как славно взять и заделаться яростным опровергателем счастья. Запретить себе всякое купание в прудах, хмуриться, случись повстречать Пелагею. Будь последовательным, и ничто никогда не собьёт тебя с толку. Можно продать купальный костюм и расхаживать, глядя на всё свысока.

Впрочем, не лучше ли раз и навсегда принять сторону безоговорочного счастья? Решиться и жить как пылкий поборник позитивной психологии, всегда в поисках праздника, танца, веселья и радости на максималках? Да только опомниться не успеешь, как превратишься в отвратного инстаграм-пижона — стоишь такой под водопадом, увешанный цветочной гирляндой, и возносишь хвалу Всевышнему, который благословил тебя этой расчудесной жизнью, как бы заслуженной тобой посредством безупречного образа мыслей.

Пока не вынесен вердикт, мы позволяем свидетельствам с разных сторон продолжать поступать. Чтение историй подобных «Крыжовнику» можно рассматривать как практику этой способности.
Скетч с конспектом лекции Сондерса о «Даме с собачкой» Чехова (автор — Ребекка Фишов)
Скетч Ребекки Фишов (Rebecca Fishow) с конспектом лекции Сондерса о «Даме с собачкой» Чехова
Больше всего меня восхищает в Чехове то, каким непредвзятым ему удаётся быть на бумаге — питать интерес ко всему, но не связывать себя узами верности с какой бы то ни было системой взглядов, быть готовым отправиться куда бы не завели следы.

<…>

В мире полном людей, которые, кажется, знают всё, страстно уверенных в своей правоте, основанной на скудной (часто по диагонали усвоенной) информации, где безапелляционность легко принимают за признак власти, какая отрада состоять в общении с тем, кто достаточно невозмутим, чтобы оставаться неуверенным (то есть неизменно любознательным).
Больше всего меня восхищает в Чехове то, каким непредвзятым ему удаётся быть на бумаге — питать интерес ко всему, но не связывать себя узами верности с какой бы то ни было системой взглядов, быть готовым отправиться куда бы не завели следы.

<…>

В мире полном людей, которые, кажется, знают всё, страстно уверенных в своей правоте, основанной на скудной (часто по диагонали усвоенной) информации, где безапелляционность легко принимают за признак власти, какая отрада состоять в общении с тем, кто достаточно невозмутим, чтобы оставаться неуверенным (то есть неизменно любознательным).